Обращаясь к богословским основаниям богослужебного перевода, мы невольно апеллируем к существу нашего исповедания — к вере в Дух и Смысл (Логос) и в полноту духа и смысла в Церкви, которые возможны только в условиях духовной свободы, дарованной нам Христом. Вспомним в этой связи, что ап. Павел недвусмысленно отрицает всякую веру в букву, столь характерную, скажем, для иудаизма или мусульманства, – ведь «буква убивает, а Дух животворит» (2 Кор 3:6).
Православная экклезиология предполагает возможность усвоения даров Христовой жизни в Церкви, а значит, во все эпохи, во всех народах, во всех землях, на всех континентах, при любых обстоятельствах. И эта возможность здесь строится не по линии буквального воспроизведения церковного предания, а по линии духовного восприятия того Предания, которое дано и задано нам Христом и Его апостолами. Иначе от известной со времён свв. Кирилла и Мефодия «трехъязычной ереси» можно довести дело до настоящей ереси христологического, экклезиологического или пневматологического свойства. И не случайно же мы считаем, что борьба за духовную свободу, за торжество любви и за истину в церкви есть борьба за дух и смысл в ней, т. е. за пневматологичность и логистичность, проникнутость Логосом, всей нашей веры и жизни. А если кто-то в церкви придерживается веры в букву, то он должен знать, что этим он умаляет и пневмоцентричность, и христоцентричность церковной жизни. Все мы хорошо знаем, что происходит, когда начинается уклонение в такой, как правило, опасливый, охранительный буквализм: неизбежно возникают фарисейско-фундаменталистские тенденции, которые, безусловно, особенно страшны для церкви и которые сегодня представляют собой основную опасность именно для церкви Восточной, в том числе и для Русской.
Мы любим осуждать фундаментализм, скажем, исламский или какой угодно иной, но почему-то не хотим говорить о фундаментализме православном. Мы как бы стыдимся собственного фундаментализма и при этом зачастую горячо поддерживаем совсем не здоровую традиционность нашей веры, а именно традиционализм, который есть выражение крайности в воззрениях на формы существования традиции, явленные церковью или через церковь в истории, в историческом времени.
Вот в этом контексте и существует богословский аспект вопроса о возможности или невозможности, адекватности или неадекватности переводов богослужебных текстов, так же как и переводов Священного писания и сочинений святых отцов, на любые современные языки. Ставить эти вопросы и качественно отвечать на них крайне важно, ведь иначе можно прийти, например, к тому убеждению, что любой перевод всегда неадекватен и что каждая буква Писания, а вслед за этим и богослужения как «закона молитвы» церкви, и даже писаний соборов, святых отцов и крупнейших богословов, является непогрешимой. Вот это для нас, православных, было бы страшнее всего, хуже любого католического «папизма», с его известной «непогрешимостью» при определенных условиях римского понтифика.
Если мы под Писанием в первую очередь понимаем плоды Откровения, а под Преданием – плоды Богопознания, выразившиеся в тех или иных исторических формах, то принципиальное признание переводимости любого церковного богослужебного текста, а значит, церковного писания и предания в нём, становится признаком нашей верности вере апостолов и их учению. Если же мы принципиально отрицаем переводимость – по духу и смыслу – и Писания, и Предания, то мы, несомненно, уклоняемся в фундаментализм и, вообще говоря, почти что в «иудейство». Это даже можно было бы назвать современным ответвлением «ереси жидовствующих». Интересно заметить, что наши фундаменталисты пытаются всё как раз перевернуть с ног на голову и именно тех, кто стоит за перевод богослужебных текстов, обвинять в некоем «жидовстве».
Но, так обозначив эти принципиальные богословские основания перевода, не пытаемся ли мы тем самым утверждать, что здесь вообще нет особенных проблем, кроме ряда периодически воспроизводящихся заблуждений, которые легко устраняются, стоит только нам вспомнить аутентичную христианскую традицию? Существуют ли всё-таки какие-то специфические проблемы богослужебного перевода?
Да, на наш взгляд, такие проблемы существуют. Конечно, все переводы богослужебных текстов должны быть филологически достаточно выверенными и точными, но прежде всего они должны быть богословски адекватными. Это означает, что переводчики должны очень хорошо понимать церковную традицию, они должны хорошо её знать и богословски правильно выражать. При этом все богослужебные тексты ещё не должны терять при переводе свою молитвенность.
Здесь надо учитывать, что именно в богослужебных текстах есть большая дополнительная свобода. Во-первых, всегда есть возможность один и тот же текст в разных местах богослужения перевести немного по-разному в зависимости от контекста, а иногда и в зависимости от того, когда и кем он переводится. До сих пор в церковном употреблении сохранились несколько разные переводы одних и тех же текстов. Правда, со временем эти разночтения в основном были вычищены, но, тем не менее, где-то на периферии нашего богослужения они и сейчас существуют. Во-вторых, определенная свобода существует в богослужебных текстах и потому, что эти тексты поэтичны, а значит, более свободны по самому своему жанру. Они, как правило, менее философичны, чем, например, догматы, если под философичностью подразумевать свойство быть системой, а не только определённый способ мышления и познания. Правда, иногда сами богослужебные тексты в дальнейшем становятся основой для догматических формулировок или соответствующих рассуждений. И это тоже очень существенно, потому что есть своя проблема в том, что иногда богословские формулы излишне ограничивают христианскую свободу. Они часто понимаются слишком узко или чересчур привязываются к той или иной культурной и философской традиции, в то время как поэтические тексты бывают более связаны с жизнью сердца, с переживанием духовного опыта и с попыткой сохранить его во всём многообразии.
Это совсем не означает, что так бывает всегда. Иногда бывает и наоборот. Иногда поэзия забредает в несколько странные или мрачные дебри, что можно видеть в ряде стихир и акафистов или других образчиках позднего литургического творчества. И даже в канонах на утренях встречаются очень странные мысли: иногда в них муссируются темы законнические и юридические, присутствует юдофобия и открытая ненависть к еретикам и грешникам. Это касается и многих праздников, сюжеты которых основаны на чисто апокрифических преданиях, на поэтических апокрифических пластах церковного сознания. Иногда именно эти моменты в богослужебных текстах, как более красочные, более расцвеченные фантазией, усиленно муссируются и всё дальше развиваются. Известно, как могут опасно развиваться богородичные сюжеты или сюжеты, связанные с почитанием икон, перенесением мощей и другими подобными вещами. Взяв за основу какой-то апокриф, богослужебный текст может расцвечивать его сколько угодно. И многие люди, воспринимая всё буквально, просто рискуют впасть в дух чуждый и суеверие.
Ещё одна проблема – отражение в наших молитвах исторически обусловленных взаимоотношений между народами, государствами и т. п. или, допустим, каких-то по смыслу недостаточно определенных исторических событий. Скажем, в литургических текстах могло отражаться одностороннее отношение к тем или иным людям, не вполне обоснованно осуждённым в качестве еретиков, что потом вошло в церковное предание, а теперь становится тормозом, например, на пути богословского сближения церквей. Достаточно вспомнить о диалоге с так называемыми монофизитскими и несторианскими церквами и традициями, отчасти то же самое происходит и с традицией католической.
Очень опасной здесь бывает и недостаточная языковая ясность, которая может привести буквально к заблуждению. Мы это подчас имеем и в не очень чётких, даже в чём-то ошибочных переводах с греческого на древний церковнославянский и следующих за ними переводах на русский язык.
Из сказанного следует, что перевод богослужения даёт церкви очень хорошую возможность пересмотреть свое предание, всё, что оно вобрало в себя на протяжении длительного времени. Потому что когда ты переводишь текст, ты должен максимально вникнуть в его смысл и контекст, и именно это дает возможность лучше оценить все пласты связанного с ним предания и решить, какие из них самые глубокие и ценные, а какие обладают иными качествами.
Конечно, здесь в церкви могут возникать и разногласия. Тогда на эти темы нужно вести диалог. Но церкви не нужно бояться этих разногласий. Совершенно же ясно, что те же антисемитские высказывания неких византийских риторов вряд ли приемлемы для современного церковного сознания, хотя они даже сейчас могут влиять, наряду с подчёркнуто монархическими, государственно-симфоническими и т. п. воззрениями, на современную духовную, церковную жизнь. Конечно, они скорее её не питают, а истощают и отбрасывают назад.
Делая переводы, мы должны всё это оценивать и обсуждать. Мы должны исходить не только из опыта прошлого, но и из того опыта, который Господь открывает нам сейчас. Мы не должны здесь уподобляться не самым лучшим протестантам, которые принимают только какой-то один пласт предания, забывая об остальных. Мы критикуем протестантов, но часто поступаем точно так же. Причем они-то, как правило, берут хотя бы качественные пласты, прямо связанные со Священным писанием, а мы нередко довольствуемся менее качественными, а то и совсем маргинальными пластами святоотеческого и богослужебного предания церкви, в том числе такими постановлениями соборов и аскетическими опытами, которые, хотя при каких-то уникальных обстоятельствах когда-то и могли быть оправданны, всё же не могут быть названы общецерковными по своему значению.
Всё это очень важно понимать тем, кто переводит богослужебные тексты, для решения вопросов, что, в каком порядке и как переводить. Можно ли при переводе сглаживать какие-то неудачные моменты и, может быть, неудачные выражения оригинала или нельзя? Очень часто сами тексты позволяют перевести их так, чтобы, не уходя далеко от буквальности, выявить и подчеркнуть в них лучшие духовные и смысловые акценты.
Если же переводчик-богослов вдруг увидит, что из каких-то текстов совсем ушла жизнь и их вообще переводить не стоит, это может быть основанием для того, чтобы некий пласт традиции с маленькой буквы если не устранить совсем, то отодвинуть на задний план. Такое в церковной истории всегда происходило, происходит и неизбежно будет происходить.
Поскольку переводы всегда выполняют конкретные люди, сразу оказываются видны их церковные вкусы: не случайно же один начнет, скажем, с перевода анафематствований, другой – с Триоди постной, третий – с чинов неподвижного круга, суточного и седмичного, или прежде всего годового круга, или с чинов основных таинств и треб. Всё это существенным образом связано с пониманием традиции, ведь каждый человек в своей жизни хочет успеть сделать главное. Ясно, что, к примеру, поэт будет в первую очередь переводить поэтические тексты, и при этом он неизбежно будет достаточно далеко уходить от буквы оригинала, потому что иначе стихи адекватно не переводятся. Хотя совершенно очевидно, что точно передать ритмику, образность, лингвокультурную многослойность и многозначность тех или иных выражений, использованных в богослужениях, не представляется возможным – даже если переводит гений и святой человек.
Часто говорят: а как вообще можно переводить богослужение или Священное писание, если ты не гений или не святой? Предполагается, что переводами всегда занимались только признанные гении и святые. Но церковная история свидетельствует скорее о том, что как раз благодаря тому, что люди писали молитвы или делали переводы, выявлялась их гениальность и святость, а не наоборот. Однако всем понятно, что переводчики далеко не всегда были гениями, хорошими богословами и святыми, хотя часто и они все-таки были очень чуткими и талантливыми.
Но кто же всё-таки смеет в церкви делать богослужебные переводы? – Ответ прост: тот, кто их смеет делать. А что получается, то и получается. Церковь же должна реагировать на результаты по плодам и по духу. Она и прежде всегда старалась отбирать лучшее, хотя это не всегда у неё вполне получалось. Мы это хорошо понимаем хотя бы по тому, что господствующей концепцией перевода в прежние века была буквалистская, когда каждое слово буквально, буква за буквой, перекладывалось с одного языка на другой, а теперь мы знаем наверняка, что это в принципе далеко не лучшая методика перевода.
В Православной церкви саму возможность суждения и выбора лучшего для богослужения следует отдать всей церкви, а не одному лишь церковному руководству, не одним церковным предстоятелям, синодам и соборам. Ещё хуже, когда окончательные решения здесь предоставляют выносить неким полусветским филологическим комиссиям, скажем, при какой-нибудь семинарии или академии. Увы, у нашей иерархии иногда есть тенденция снимать с себя ответственность за дело перевода в силу своей часто недостаточной филологической и культурной подготовленности и перекладывать её на подобные комиссии, работающие чуть ли не в закрытом режиме. Это, конечно, нежелательно. Филологические комиссии полезны, они могут работать профессионально, но перевод богослужения имеет, как мы уже выяснили, достаточно много иных аспектов. И здесь филологический аспект – не самый, может быть, главный, хотя он, конечно, инструментально необходим. У нас много замечательных верующих филологов, но крайне мало хороших церковных переводчиков.
Самыми главными аспектами любого богослужебного перевода, на наш взгляд, следует считать молитвенность и пастырскую ответственность, пастырскую чуткость и опытность. Церковный переводчик обязан себя спрашивать, каким должен быть современный церковный чин? Чему из истории этого чина нынешнее время соответствует более всего? На что здесь следует опираться? На какой пласт предания надо делать основной акцент? И только внутренний опыт, глубина познания и церковная ответственность может подсказать переводчикам верные ответы на эти вопросы.
Любой переводчик должен хорошо понимать и помнить, что существует определённое многообразие внутри всех чинов, что все серьезные, глубокие чинопоследования имеют свою большую историю. Можно, конечно, просто брать имеющиеся на сегодняшний день чинопоследования и больше ни о чем не думать, но это вряд ли будет лучшим выходом просто потому, что в них могут присутствовать те или иные искажения. Нельзя продолжать воспроизводить исторические ошибки. История церкви – вещь сложная, и в ней надо находить такие чинопоследования, которые были бы наиболее адекватны современной жизни. В этом и заключается пастырская ответственность.
Кроме того, богослужение требует ещё и своего пастырского истолкования. Ведь молитва – это всегда некий призыв и императив, а значит, молитва – это всегда некоторое действие или священнослужителя, или хора, или народа, или церкви в целом. И эта действенность богослужения, которую нам ещё нужно восстанавливать, в частности через адекватный перевод богослужебных текстов, может быть несколько разной в зависимости от того, как мы понимаем всё чинопоследование, и, в частности, то, к чему оно приводит, где в нём основные акценты, какие наши конкретные действия следуют за той или иной молитвой или вместе с тем или иным разделом богослужения. Сама способность богослужения иметь в самом себе, в самом чинопоследовании свою внутреннюю, духовную логику отражена во всех современных литургических исследованиях. Теперь все литургисты и переводчики стараются как бы разбить богослужение на определенные кусочки, параграфы и дать им определенное смысловое и действенное наименование, отражающее то, что они означают по внутреннему смыслу и в смысле призыва к внешнему действию. А это как раз и связано с толкованием, с глубоким пониманием и проникновением в общий дух и смысл богослужения. Вот это и называется пастырским аспектом истолкования богослужения. По моему мнению, без этого истолкования переводить его просто невозможно, да и не нужно.
В нашей русской истории уже существуют многочисленные примеры прекрасных переводов богослужебных текстов. История, и даже целая большая традиция русских богослужебных переводов, начиная с конца XVIII в. до наших дней, наконец-то недавно была специально исследована в СФИ. Здесь мне хочется назвать в первую очередь имя профессора Евграфа Ловягина. Это был академический профессор, блестящий филолог, который очень хорошо знал тексты, хотя переводил их, конечно, для научных целей, не слишком претендуя на их возможное богослужебное употребление. Он сам хотел лучшим образом понять эти тексты и очень дерзновенно проводил свою работу. Вспомним в первую очередь его пятитомник «Собрание древних литургий», выпущенный в 70-х годах XIX века в России, в Петербургской духовной академии. Достаточно хороши были, конечно, не только эти книги, но и его переводы великопостных последований и песнопений, канонов и т. д.
А говоря о нашем времени, в первую очередь хочется назвать имя академика Сергея Сергеевича Аверинцева, который старался сочетать филологическую, буквально филигранную точность перевода с молитвенностью, образностью и необходимой в таких случаях небуквальностью переводов. Он обладал большой свободой, но чувствовал и меру во всём, он всегда «отмеривал» свою свободу. И поэтому его переводы, скажем, части Псалтири, в том числе богослужебно-ориентированного «Шестопсалмия», и его переводы некоторых иных богослужебных текстов, особенно в последний период его творчества, заслуживают очень большого внимания. Конечно, блестяще были переведены им и синоптические евангелия. А Евангелие и Псалтирь – тоже богослужебные книги, чего нам забывать никогда нельзя, поскольку многие богослужебные тексты сориентированы именно на эти библейские книги и, следовательно, нужно учитывать имеющийся их блестящий перевод.
Ранние попытки С.С. Аверинцева переводить чисто богослужебные тексты, скажем стихиры св. Иоанна Дамаскина из чина отпевания, очень интересным образом трансформировались из года в год. Сергей Сергеевич создал несколько редакций этих переводов, показывающих, что он действительно всю жизнь работал над этим делом, продолжая менять свои подходы. Будучи человеком традиционным и даже консервативным, он, тем не менее, был и очень свободным и творческим человеком. Это был пример блестящего синтеза основных качеств, необходимых переводчику. Остается лишь пожалеть, что в отличие от С.С. Аверинцева многие другие современные церковные переводчики основное внимание уделяют лишь филологической точности, хотя, как уже было сказано, тут важнее всего не филологическая точность, а пастырская чуткость и понимание живой литургической традиции, т. е. литургическая традиционность. Догматическая и аскетико-молитвенная чуткость стоит уже на втором месте, и только после неё идут филологические изыски.
В заключение крайне важно отметить, что вопросы о собственно церковном переводе богослужения вообще встают лишь тогда, когда возникают соответствующие церковные запросы и вопросы, например, о церковной роли мирян и предстоятелей, как и других людей, которые находятся в алтаре, о месте хора и его самосознании в церкви и т. д. – т. е. когда всерьез встают перед нами экклезиологические проблемы и когда мы хотим их не только обсуждать, но и решать. Думается, что вообще нет никакого смысла говорить о переводе богослужения, например литургии, на русский язык, если не только у предстоятелей, но и у народа нет внутренней потребности вслух читать и вместе слышать анафору. Если анафора не будет читаться вслух, если она будет читаться во время пения хора, то переводы – это просто некоторая роскошь, почти что блажь, потому что священникам, которые читают молитвенные тексты в алтаре (обычно в спешке, скороговоркой) неважно, всё ли они понимают или нет. Даже если бы у них был прекрасный русский текст, при таком подходе он никак целиком не воспринимался бы.
Того, что человек, будучи профессионалом, священнослужителем, понимает из церковнославянского текста, в этих случаях бывает более или менее достаточно. Тем более, что ещё существует эффект кажущейся понятности богослужения и литургических текстов на церковнославянском языке только потому, что в нём есть знакомые слова, корни и словосочетания. Многолетний опыт показывает, что в действительности понимание богослужения весьма незначительно, а нередко ещё и двусмысленно, и всё же беспокойства это у людей часто не вызывает, потому что им кажется, что степень непонимания службы очень мала.
Итак, для будущего нашего богослужения принципиально важно, будет ли у нас когда-нибудь молиться вся церковь, т. е. алтарь с храмом, вместе и будет ли церковь внутренне организованна (допустим, вот это в ней – оглашаемые, вот это – кающиеся, вот это – остальные миряне) или этого не будет. Также важно, будет ли в нашей церкви возрождена общая ответственность за себя, за оглашаемых, за кающихся, за церковных детей и т. д. Пока наша Православная церковь не увидит самоё себя как некое многоразличное и сложное целое, которое во всех своих стратах должно получать адекватную духовную пищу, до тех пор вопрос о переводах в ней не сможет быть всерьёз поставлен и тем более решён.
Таким образом, проблема богослужебного перевода – это одна из существенных граней проблемы возрождения церковной жизни в целом, проблемы духовного обновления церкви, обновления Духом Святым, проблемы возрождения духовных служений в ней во всем их многообразии и в их полноте. Пока в нашей церкви этого не будет, перевод богослужения на современный язык останется лишь ещё одной «золотой завитушкой». К тому же дорогостоящей, поскольку это очень кропотливое, непростое и небыстрое дело, требующее большого вклада сил нередко самых квалифицированных членов церкви, самых культурно утонченных и духовно чутких из них.
Не будем же терять драгоценное время! Давайте создадим в православной церкви такую духовную обстановку, в которой будут отношения любви между всеми верующими, будет открытое сердце ко всем, кто пожелает войти в храм, будет ответственность друг за друга, в том числе и за падших, в которой будет ответственность алтаря за храм, за весь Божий народ, но и ответственность этого народа – за всех тех, кто находится в алтаре и стоит пред престолом.
Проф.-свящ. Георгий Кочетков,
ректор Свято-Филаретовского
православно-христианского института
Сентябрь 2007 г.
Общая RSS-лента обновлений сайта
Обновления сайта
